Крымскотатарский язык

ФИЛОСОФИЯ ГРАММАТИКИ КРЫМСКОТАТАРСКОГО ЯЗЫКА

Лингвисты уже давно пришли к выводу, что между языком и менталитетом существует прямая связь. Язык является не только средством человеческой коммуникации, он также несет в себе отпечатки национального мировоззрения, культурных и этических ценностей, многовекового опыта.

Справедливо будет заметить и тот факт, что и язык влияет на мышление. Еще В. Гумбольдт писал: «В действительности – и в целом именно такое убеждение складывается у нас из опыта – своеобразие языка влияет на сущность нации, как той, которая говорит на нем, так и той, для которой он чужой…» [12, 135].

Попытку показать взаимосвязь между мышлением и языком попытались в 1940-ых гг. Эдвард Сепир и Бенджамин Ли Уорф. Гипотеза Сепира-Уорфа гласит, что язык определяет и то, как мы мыслим. Она доказывает, также, что мы не можем мыслить иначе, чем это нам диктует язык. В основном из соображений политкорректности (одни языки могли быть показаны как несовершенные, а потому ненужные) гипотеза Сепира-Уорфа была раскритикована и на долгое время забыта. На смену данной гипотезе в политкорректном американском обществе появилась гипотеза Ноама Хомски – о врожденности языка как такового. Как ни странно, но для языков в целом эта идея оказалась даже вреднее гипотезы Сепира-Уорфа. Если все языки врожденны, то одинаковы. Возникает закономерный вопрос: может сократить существующее множество языков до 10, а еще лучше – оставить один-единственный общий язык? Все были бы так счастливы, множество существующих проблем исчезло бы.

Однако, языки таки не одинаковы, а люди говорящие на разных языках, мыслят неодинаково, поскольку оперируют разными смысловыми категориями.

Мы можем позволить себе здесь следующее сравнение: положим, нескольким разным людям дали порцию риса и предложили приготовить им что-то съедобное. Руководствуясь предыдущим опытом и пользуясь одними и теми же ингредиентами, имеющимися под рукой, люди из одного и того же риса могут приготовить: а. рисовый суп, б. рисовую запеканку, в. плов. Подобная ситуация существует и с человеческими языками: имея одни и те же врожденные знания о языке, люди, тем не менее, начинают говорить на разных языках. Данный феномен зависит от многих факторов, число и степень влияния которых до конца не определены. Среди самых важных следует определить фактор связи этноса с ландшафтом и фактор накапливаемого опыта, что мы постараемся доказать в данной работе.

Следует указать на то, что эти факторы находят свое отражение в лексике языка. Так, крымскотатарский народ, имеющий многовековой опыт скотоводства, имеет соответственно развитую терминологию в этой области. Взять, хотя бы, понятие «лошадь». Словарный запас русского языка здесь сильно проигрывает языку крымскотатарскому. Например, в крымскотатарском языке лошадь определенного возраста имеет свое название: Просто жеребенок — қъулун, или — нежнее – къулунтай; годовалый жеребенок называется тай (стригун); жере­бенок на втором-третьему году — қунан; самец-трехлетка — дёнен; кобыла-трехлетка — байтал и т.д. Кроме того, лошади различаются по масти, а, в целом, лексика, имеющая отношение к понятию «лошадь» исчисляется сотнями слов.

Тем не менее, наиболее точно передает менталитет не лексика, а грамматика. «В то время как число слов языка представляет объем его мира, грамматический строй языка дает нам представление о внутренней организации мышления» [4, 345]. «В основе каждого языка лежит как бы определенный чертеж, у каждого языка есть свой особый покрой. Это тип, или чертеж, или «дух» структуры языка есть нечто гораздо более фундаментальное, нечто гораздо глубже его проникающее, чем та или другая нами в нем обнаруживаемая черта… Переходя от латинского языка к русскому, мы чувствуем, что приблизительно тот же горизонт ограничивает наши взоры, и это несмотря на то, что переменились виденные нами раньше придорожные вехи. Когда мы подходим к английскому языку, нам начинает казаться, что окрестные холмы стали несколько более плоскими, и все же общий характер пейзажа мы узнаем. Но когда мы доходим до китайского языка, оказывается, что над нами сияет совершенно иное небо» [12, 147].

«Многократное повторение определенных отношений создает в голове человека так называемую категорию опыта. По существу это понятийная категория, которая может найти выражение в языке. Каким образом эта категория может быть изображена в языке, зависит от лингвокреативного мышления. Лингвокреативное мышление может произвести выбор средств выражения, оно может определить семантический объем категории, особенности ее сочетаемости и т.д.» [10, 33]. Понятийные категории, упомянутые Б.А. Серебрянниковым, являются основой морфологических категорий языка. Это системообразующие единицы, заложенные глубоко в сознании носителя любого языка. Положим, крымскотатарский язык требует постоянного соотношения существительного с каким-либо лицом: эв-им, ат-ынъ, мемлекет-и. Для носителя иного языка представляет определенную сложность осмысление и постоянное использование этой категории в языке. Эти морфологические категории выражают факты. А факты языка – это не причина, а следствие. Существование развитой грамматической категории принадлежности свидетельствует о доминирующей роли собственнических отношений в крымскотатарском обществе.

Таким образом, можно считать грамматику своего рода квинтэссенцией языка. Изучение грамматики языка дает ясное понятие о менталитете народа еще и потому, что именно грамматические категории подвержены наименьшим изменениям в течение времени. Грамматические формы формируются в результате длительного накопления опыта с последующим его абстрагированием. Формирование грамматической системы любого языка осуществляется в течение многих веков и даже тысячелетий. Следовательно, грамматика языка не может не отражать менталитет народа, его культурные, религиозные, экономические и социополитические ценности и убеждения. Именно грамматика оказывается достаточно чувствительной, чтобы передать опыт народа. Передача любой мысли требует от человека коммуникативного акта и то, как он будет передан, зависит от опыта, уже имеющегося у человека. Язык можно сравнить со снеговым покровом, по которому нельзя пройти, не оставив следов.

Лингвистика может и должна показывать закономерности взаимовлияния мышления и языка. Осуществить это можно путем анализа имеющихся языковых фактов. В рамках данной работы будет сделана попытка проанализировать грамматические категории крымскотатарского языка с тем, чтобы показать ценностные ориентиры и особенности менталитета данного коренного народа Крыма.


Иерахичность

Первое, что бросается в глаза, когда – его упорядоченность и гармоничность. Наличие некой иерархичности наблюдается на всех уровнях языка. Это качество бросается в глаза уже на этапе изучения фонетики. Каждое аффиксальное наращение согласуется с 3 правилами сингармонизма. Эти правила, правда, выражены не так четко, как в турецком языке, и действуют с отдельными оговорками. Тем не менее, без знания правил сингармонизма просто невозможно заговорить по-крымскотатарски.

Эта упорядоченность также пронизывает и грамматические категории. Детально рассматривая систему аффиксации, следует обратить внимание на определенный порядок в прибавлении тех или иных аффиксов. Следует обратить внимание на то, что словообразующие аффиксы всегда предшествуют формообразующим аффиксам в случае употребления нескольких аффиксов одновременно.

К существительному формообразующие аффиксы прибавляются в следующем порядке:

1. аффиксы множественного числа

2. аффиксы личной принадлежности

3. падежные аффиксы

Например: бек-чи-лер-имиз-ге – к нашим сторожам

Последовательность аффиксации определяется тем фактом, что смысловое разрешение крымскотатарского предложения детерминировано последним элементом. В зависимости от последнего зависит и синтаксическая роль слова в предложении. Поменяйте падежное окончание, и роль слова в предложении измениться. Например: Муратлар баргъан [Мурат с близкими пошел]. – Муратларгъа баргъан [Пошел к семье Мурата]. Как видно из примера, падежи крымскотатарского языка, как и падежи многих других агглютинативных языков, оформляют синтаксические отношения различных частей речи, а в познавательном плане отражают пространственный, временной или иной качественный вектор отношений между объектами.

Следующим по важности формообразующим аффиксом существительного в крымскотатарском языке является категория принадлежности. С точки зрения «Программы минималиста», выдвинутой Ноамом Хомски в середине 1990-ых, ее существование кажется нелогичным, поскольку аффикс принадлежности часто дублирует семантические категории: бизим китаб-ымыз, сенинъ чёкюч-инъ. Дублирование одних и тех же семантических категорий, на наш взгляд, является своеобразной эмфазой. Существование данного языкового факта можно объяснить важностью собственнических отношений, которые веками складывались не только в крымскотатарском обществе, но и у многих других тюркских народов. Такой феномен обусловлен социально-экономическим положением жизни крымских татар, которые длительное время жили по законам частной собственности, центральной фигурой которых являлся собственник-обладатель. Каждый предмет, одушевленный, либо неодушевленный имеет своего обладателя. Без подобной конкретизации вещи как бы и не существуют. А принадлежность является неотъемлемым атрибутом иерархичности.

В связи с этим стоит вспомнить, что выполнение действия субъектом с помощью объекта находит свое выражение в аффиксе инструментального падежа: -нен (наличие данного падежа в крымскотатарском языке является предметом дискуссии). Семантика аффикса претерпела значительные изменения со времен появления в древнетюркском языке. Если в начале данный аффикс выражал значение совместности (начальная древнетюркская форма «бирлен» переводиться «в единстве»), то впоследствии он расширил свое значение и часто употребляется как орудийный. Наличие отдельной грамматической категории, выражающей подчинение объекта субъекту, является еще одним свидетельством развитости иерархичных отношений в крымскотатарском обществе.

Аффикс множественного числа является наименее важным формообразующим аффиксом в крымскотатарском языке. Противопоставление единственного числа множественному в крымскотатарском не столь дифференцировано как во флективных языках. Этим можно объяснить факт, что в 3-ем лице категория множественности у глаголов факультативна: О ойлана. – Олар ойлана(лар).

В отличие от индоевропейских языков, существительные в сочетании с числительными в крымскотатарском языке не предполагают добавление к первым аффикса множественного числа. Аспект множественности, таким образом, оказывается менее важным, чем аспект принадлежности этого множества кому-либо.

К основе глагола формообразующие аффиксы прибавляются в следующем порядке:

1. аффикс(ы) залога

2. аффикс наклонения

3. аффикс(ы) времени

4. аффикс лица и числа

5. аффикс вопросительности

Например: къур-тыр-(нулевой аффикс изъявительного наклонения) ды-(нулевой аффикс третьего лица единственного числа) мы? – заставил ли (кого-то) строить (что-то)?

Аффикс вопросительности вытеснен в конец глагольной конструкции в силу синтаксического построения предложения в крымскотатарском языке. Он наиболее важен именно потому, что выражает направление развития коммуникативного акта.

Природа аффиксов, выражающих лицо и число у глаголов, имеет много общего с аффиксами множественного числа и личной принадлежности у существительных.

В связи с этим стоит вспомнить о происхождении аффикса -ды/-ди/-ты/-ти, выражающем очевидное прошедшее время в крымскотатарском языке. По гипотезе, выдвинутой Мелиоранским и Брокельманом, этот суффикс происходит от другого аффикса существовавшего в отглагольных именах древнетюркского языка: -ыт. Например, «я взял» - «алтым» < «мое взятие» - «ал-ыт-ым». Они реконструируют старую форму «алытым бар» (мое взятие было = я взял). Подобные конструкции до сих пор существуют в узбекском языке. Впоследствии вспомогательное слово «бар» выпало, однако на подсознательном уровне глаголы в прошедшем времени переосмысляются через категорию обладания, а аффикс лица и числа у глагола в прошедшем времени тождественен аффиксу личной принадлежности и аффиксу множественного числа существительного [5, 35].

Сквозь призму категории обладания следует взглянуть и на аффиксы лица и числа глагола в иных временах. Эти аффиксы дают маркировку действию, давая понять, кем оно выполняется и с этой позиции можно сказать, что их функция совпадает с функцией выполняемой аффиксом личной принадлежности и аффиксом множественного числа существительного.

Затем следует один из аффиксов, выражающих время осуществления действия. Категория времени вообще является менее определяющей для крымскотатарского глагола, о чем пойдет речь ниже. Как видно из примера, аффикс прошедшего категорического времени был некогда словообразующим аффиксом существительного.

Аффикс будущего постоянного времени -ыр/-ир/-ур/-юр/-ар/-ер/-р, по предположению Б.А. Серебрянникова, изначально носил словообразующее значение [9, 3]. В древнетюркском языке этот аффикс обозначал процесс становления определенного качества: аг-ар-макъ – «белеть»=«становиться белым», эски-р-мек – «стареть, изнашиваться»=«становиться старым», сар-ар-макъ - «желтеть»=«становиться желтым». Впоследствии процесс становления качества был переосмыслен в значении будущего времени. Классический пример дает немецкий язык, где глагол «werde» («становиться») обозначает будущее время: «Ich werde schreiben» - «Я буду писать».

Мы также видим на примере таких глаголов, как пиш-ир-мек, бит-ир-мек, что данный аффикс выражает вовсе не понудительное значение, а медиальное, как любой глагол основного залога [3, 244].

Будучи изначально словообразующим глаголом, аффикс будущего постоянного времени не может следовать после формообразующих аффиксов.

Аффикс -макъта/-мекте, согласно А. Меметову [7, 225], возник в результате соединения отглагольного аффикса имени действия -макъ с суффиксом местного падежа -та. То есть, можно говорить о переосмыслении имени действия в местном падеже в глагол. Следует отметить, что в процессе закрепления данных аффиксов в новой функции происходило абстрагирование значения, но оно не становилось полностью отвлеченным: его "отягощала" прежняя вещественность. По мнению А. М. Щербака, лексические значения имен не утрачиваются, а лишь перестают быть центрами смысловой структуры [13].

Аффиксы, выражающие результативное прошедшее и будущее категорическое времена, легко трансформируются в другие части речи: существительные либо прилагательные. Таким образом, аффиксы, выражающие время, благодаря развитой полисемантичности, в разных ситуациях могут выступать как словообразующие, так и формообразующие аффиксы. Следовательно, аффиксы, выражающие временные отношения, не могут следовать после аффиксов лица и числа и вопросительных аффиксов.

Но, более важным обстоятельством можно считать некоторую «размытость» временных ориентиров у крымских татар. Прежде всего, об этом свидетельствует слабую выраженность восприятие будущего времени. Существуют два способа выражения будущего времени, одно из которых несет оттенок неуверенности. В то же время прошлое рассматривается в крымскотатарском языке сквозь призму 8 грамматических прошедших времен и рассматривается при этом как свершившийся факт, а, значит, уже не действие (вспомним природу прошедшего категорического времени) [4]. Прошедшее – самоочевидно, существующее – явно, будущее – сомнительно. На наш взгляд, такое восприятие времени крымскими татарами объясняется особенностями менталитета и исторического опыта крымских татар, о чем речь пойдет ниже.

По предположению Э.В. Севортяна, аффиксы залога в древнетюркском языке вообще считались словообразующими, и лишь позднее стали активно использоваться как формообразующие [8, 499]. Первоначально не было строгого разграничения действия, совершающегося по собственной воле и действия, диктуемого извне. Этот факт оказал большое влияние на развитие категории залога в крымскотатарском языке.

Не до конца выясненным остается вопрос о месте аффиксов наклонения в достаточно ясной иерархии аффиксов крымскотатарского языка. Вероятнее всего, это связано с тем, что некогда они выступали в роли словообразующих аффиксов.

Вполне четко прослеживается словообразующая природа аффикса долженствовательного наклонения: сложение отглагольного аффикса имени действия -ма с аффиксом -лы, усеченной формы древнетюркского бирлен<лен<ле<лы/-ли/-лу/-лю, образующего прилагательные в крымскотатарском языке.

Аффикс 3 лица единственного числа повелительного наклонения глагола некогда был основой отдельного глагола. Ганиев возводит этот аффикс к первой части общетюркского слова сагъын «захотеть, желать» [3, 256]. Другую точку зрения защищал Г.И. Рамстедт, утверждавший, что данный аффикс восходит к тунгусскому слову са «полагать, делать». Как бы там ни было, в древнетюркские времена этот аффикс выполнял исключительно словообразующую функцию. В крымскотатарском языке до сих пор сохраняются слова, образованные от этого аффикса: языкъсынмакъ «сожалеть» (хотеть жалеть), хавфсынмакъ «опасаться» (считать (себя) в опасности), къыйсынмакъ «не решиться» (захотеть отказаться). Впоследствии основы двух слов слились – так появился аффикс -сын/-син/-сун/-сюн. Аффикс сохранил свое дезиративное значение, однако впоследствии из него развилось понудительное значение. Простое бытовое слово окъусын «пусть он читает» на ментальном уровне можно расшифровать так: «он хочет читать». С течением времени «хочет» стало «должен».

Суффикс условного наклонения Г.И. Рамстедт также возводит к тунгусскому слову са «полагать, делать», из которого позднее развилось общетюркское слово сан «полагать» [3, 256]. Таким образом, основа слова стала аффиксом. Но, как и корень вспомогательного слова, он не примыкает к формообразующим аффиксам, а следует сразу после корня основного слова. Подобный процесс наблюдается и в современном крымскотатарском языке, когда вспомогательный глагол бильмек «знать» указывающий на возможность выполнения действия, пишется и произносится слитно с предыдущим словом, хотя раньше он писался и произносился раздельно со словом, выражающим основной смысл.

Таким образом, очевидной становится словообразующая природа категорий наклонения и залога. А словообразующие аффиксы всегда предшествуют формообразующим.

Вслед за аффиксами наклонения и залога следуют аффиксы, указывающие на время. Их позиция обусловливается двумя факторами: словообразующей природой данных аффиксов и относительной «размытостью» временных ориентиров. Затем следуют аффикс лица и числа, указывающий на «принадлежность» действия и вопросительный аффикс, выражающий направление коммуникативного акта. Таким образом, мы наблюдаем ярко выраженную иерархичность и логическую последовательность аффиксации в современном крымскотатарском языке.

Об иерархичности крымскотатарского народа свидетельствует и развитая категория каузативности, развитая, впрочем, и в других тюркских языках. Здесь напрашивается экстралингвистическая мотивация, связанная, с одной стороны, с вековым полувоенным политическим устройством крымскотатарского общества, а с другой – древняя традиция почитания старших, выражающаяся в беспрекословном подчинении ей. Конечно, этот языковой опыт не мог не найти своего отражения в грамматической системе крымскотатарского языка.

Эта категория не нашла своего отражения во многих европейских языках: в русском глагол «яздыр» переводится целой конструкцией – «заставь его написать». Возможны и более сложные конструкции, требующие усложнения иерархических отношений. Например, слово «яздырсын» может быть переведено на русский язык следующим образом: пусть он (тот, третий) заставит написать другого (того, четвертого). Возможное использование страдательного залога в конструкции может повлечь за собой совсем уж громоздкий и неестественный для русского языка перевод: «яздырылсын» - пусть оно (нечто пятое) будет написано кем-то (четвертым) под принуждением того-то (третьего).

В связи с этим любопытен следующий факт: повелительное наклонение крымскотатарского языка практически совпадает с желательным наклонением. Действие в отношении второго и третьего лиц выраженное таким глаголом звучит как приказ, обязательный для выполнения. По сути, русские фразы «Пусть он скажет» и «Давай-ка он скажет» выражаются в крымскотатарском языке одинаково: «Айтсын».

Внимательный взгляд на природу множественного числа также позволяет делать далеко идущие выводы. Добавление аффикса множественного числа к любому одушевленному лицу дает возможность создать выражение, которое может быть переведено как « Х (кто-то) и его компания». Например: «Энверлер санъа джума куню келеджеклер». – «Энвер и его компания приедут к тебе в пятницу». Математически крымскотатарское слово «Энверлер» может быть выражено так: a*b, в то время как русский перевод выражается конструкцией a+b. То есть, Энвер и его компания в крымскотатарском понимании воспринимаются как априори нечто целое, единое, так или иначе подчиненное воле Энвера и объединенное его целями. Безусловно, в русском языке, как и в английском возможно использование фамилий во множественном числе для выражений всех членов семьи (например, Ивановы или Johnsons), но на этом сходство и заканчивается. Крымскотатарский язык же дает возможность образования таких конструкций практически с любыми существительными и личными местоимениями: сизлер (вы и все, кто с вами), пельванымызлар (наш богатырь и его соратники), Айшелер (Айше с близкими).

Закон порядка слов «определение – определяемое» объясняет многие особенности синтаксиса крымскотатарского языка. По мнению Н.З. Гаджиевой, твердый порядок слов вместе с сопутствующей ему постоянно действующей тенденцией – расширить границы определения и построить все сложное по модели простого – определил и развитие структуры предложения [2]. Сказуемое, как неспособное выступить в роли определения, оттесняется к концу предложения и вместе с тем выступает в роли определяемого. Возникают два концентра определений и определяемых: подлежащный и сказуемостный. Выражение всякой зависимой мысли рассматривается как развернутое определение, поэтому любое придаточное предложение является своего рода определяемым. Во многих случаях определяющее предложение претерпевает либо адъективацию, либо субстантивацию. Например:

1. Олар кирген эв ашхане олса керек. (Дом, в который они вошли, должно быть, столовая).

2. Биз пиляв ашамагъанымызгъа эки афта олды. (С тех пор, как мы не пробовали плов, прошло две недели).

Эволюция развития сложных предложений определяется тенденцией сложения двух прежде самостоятельных предложений в одно, а не развитием предложений изнутри. Этим и объясняется факт, что в крымскотатарском языке, как и в большинстве тюркских языков (кроме гагаузского, луцко-галицкого диалекта караимского языка и подобных им) сложноподчиненные предложения явно превалируют над сложносочиненными. Если в индоевропейских языках средства подчинения сохранили самостоятельность предложений (подчиняющего и подчиняемого), то вектор мышления крымских татар детерминировал трансформацию самостоятельных предложений в несамостоятельные. На наш взгляд, стремление к выстраиванию сложноподчиненных конструкций продиктовано именно историческим опытом крымских татар.

Если выйти за рамки грамматики крымскотатарского языка, то можно заметить, что ярко выраженная иерархичность мышления крымских татар проявляется в антропоцентризме крымскотатарского языка. Отправной точкой пространственной организации является человек, поскольку служебные имена, выражающие пространственные отношения, дублируют названия частей человеческого тела. Судите сами:

«Янын(м)да» – «рядом» – дословно «сбоку»

«Аркъасында» - «сзади» - дословно «за его спиной»

«Бурун» - «до, перед» - дословно «нос»

«Башында» - «в начале» - дословно «у головы»

Эти слова дополняются другими словами, обозначающими одежду и особенности человеческой деятельности: этек - подол, чет - край, сторона, удж - край, вершина, конец, бой – рост.

Соответственно, глубоко на ментальном уровне закладывается понятие о подчиненности окружающей среды человеку. Это еще раз подтверждает факт существования иерархичности в ментальности крымского татарина.

Исследование языковых фактов позволило установить следующий факт: лексические и строевые особенности крымскотатарского языка отражают иерархичность как важную составную национального крымскотатарского менталитета. Крымские татары оказываются народом, более склонным к подчинению правилам, народом априори законопослушным и склонным придерживаться строгой иерархии в любых отношениях. В менталитете крымских татар, вместе с тем, заложено убеждение в том, что частная собственность – неотъемлемый атрибут человеческих отношений.


Реалистичность

Глагольные формы крымскотатарского языка не обходятся без модального уточнения протекания действия. Можем выделить следующие модальные параметры действия, как достоверность/ недостоверность, очевидность/ неочевидность, возможность/ невозможность, недостаточность действия, желание и осознанная необходимость выполнения действия. Эти параметры выражаются с помощью специальных аффиксов.

Практически любое действие в крымскотатарском языке уточняется с этой позиции. Для русского или англичанина не имеет значения, было ли действие увидено рассказчиком лично или нет. Рассказывая о том, что было увидено им лично и о том, о чем ему стало известно со слов других, русский скажет: Он пошел в магазин. Англичанин скажет: He went to the shop. Крымский татарин, чувствуя разницу между увиденным лично и услышанным со слов других, выразит эти два факта двумя различными фразами: «О тюкянгъа кетти» (об увиденном своими глазами) и «О тюкянгъа кеткен» (об услышанном с чужих слов).

Часто при переводе с крымскотатарского языка на русский глаголы следует выражать с помощью уточняющих и модальных слов. Например: Энвер ярын келмели. – Энвер обязательно должен прийти завтра. Или: Энвер ярын къайтарыр. – Энвер, вероятно, вернется завтра. В то же время, категоричное утверждение на крымскотатарском языке будет звучать так: Энвер ярын кайтаджакъ. - Энвер вернется завтра.

Постоянное уточнение действия дает основание утверждать, что крымские татары крайне бережно относятся к фактам и реалистично оценивают любую ситуацию.

Четко вырисовывается превалирование развитой системы прошедших времен над будущим и настоящим в крымскотатарском языке. Тут выражается и исполненное действие, и постоянно исполняемое, действие, имевшее место в прошлом и бывшее актуальным до определенного момента, действие прошедшее неочевидное. Итого насчитывается 8 прошедших времен только в изъявительном наклонении крымскотатарского глагола: прошедшее результативное, прошедшее категорическое, имперфект I, имперфект II, давнопрошедшее результативное, давнопрошедшее категорическое, прошедшее длительное, прошедшее многократное.

На фоне прошедших времен слабо представлены грамматические будущие времена: будущее категорическое и будущее постоянное. Будущее постоянное время выражает предположительно выполнимое, гипотетически возможное действие, осуществление которого, тем не менее, не очевидно.

Неслучайным является и тот факт, что причастие, указывающее на будущее время в изъявительном наклонении, несет в себе и дополнительную семантику обязательности, долженствования. Например: «Окъуяджакъ китабымны (манъа) кетир». – «Принеси мне ту книгу, которую я должен прочесть». Здесь мы наблюдаем переосмысление языкового факта: «окъуяджакъ китабым» - это книга, которую я должен прочесть, но, в силу обстоятельств, могу и не прочесть.

Подобное щепетильное отношение к временным категориям свидетельствует лишь об одном важном факте: крымские татары крайне реалистично воспринимают жизненные ситуации. Лишь то, что осуществилось – факт. Таким образом, крымские татары предстают перед нами как трезво мыслящий народ. Подобное явление может быть списано на несколько исторически обоснованных факторов: номадическое прошлое крымских татар и религиозные убеждения.

Этногенез крымскотатарского народа очень сложный: едва ли можно отрицать, что практически все народы, когда-либо населявшие Крым, внесли свою лепту в этногенез крымских татар. Вместе с тем, номадическая культура сыграла очень важную роль в становлении данного коренного народа Крыма. А она сильно зависит от прихотей погоды. Разумеется, повороты судьбы научили крымских татар осторожно относиться к будущему.

Другой аспект – религиозные убеждения крымских татар. Все в руках Аллаха, и если будет на то его воля – человек получит все, о чем можно желать, либо все потеряет. А простой смертный не может утверждать, что что-то произойдет.


Гендерное равенство

Всегда будет удивителен факт отсутствия родового деления существительных в крымскотатарском языке. Его не было ранее; существующие слова, выражающие профессию женщины (оджа (мужчина) – оджапче (женщина)) являются факультативными, а их исключительность скорее подчеркивает правило.

Хамид Исмайлов, исследуя узбекский язык, справедливо заметил, что это правило проистекает из традиционно диалогического контекста отношений тюрок. Стяженность отношений в сферу «я-ты» исключает необходимость указания пола собеседника, поскольку каждому из беседующих ясно: я – мужчина, а ты – женщина [6, 1].

На безразличность пола того, третьего, указывает и тот факт, что многие местоимения, относящиеся к третьему лицу, имеют не тюркское происхождение. Например, местоимения «эр» (каждый) и «ич» (никакой) являются словами персидского происхождения. Другое местоимение «къайсы» (который) создано из двух частей: вопросительная «къай» (который) и условная «эсе» (какой бы ни было).

Пол же того, третьего, не имеет для крымского татарина значения. Будучи перенасыщенным арабскими и персидскими заимствованиями, крымскотатарский язык, тем не менее, не воспринял культивируемую арабами половую дифференциацию.

Точно также не оказало никакого эффекта на мышление и язык крымских татар обязательное родовое деление русского языка, который оказал значительное влияние на крымскотатарский язык в целом.


Пространственное восприятие

Многие лингвисты полагают, что все языки выражают понятие о пространстве одинаково, поскольку оно является врожденным. Это не вполне так, и крымскотатарский язык является прямым тому подтверждением. Пространственно-временной континуум еще до недавнего времени представлял единое целое в мировосприятии крымских татар. Например, если крымского татарина спрашивали «Сколько осталось до такого-то места?» Он вполне мог сказать «Ярым куньлюк ёл» [11, 112]. Сегодня мир становится меньше, перемещение – все быстрее. И с развитием технологий понятие о пространстве также меняется. Думается, что в ближайшем будущем подобные выражения будут встречаться все реже.

Сложные глаголы, выражающие временные отношения, часто требуют использования слов, выражающих пространственные отношения.

Завершенность действия передается вспомогательными глаголами: къайтмакъ, кетмек, чыкъмакъ, кельмек, къалмакъ.

Например:

« …ёлдан 25-30 адым кенаргъа барып бир чукъурчыкъ къазды да, комип къайтты».

« Къурекчи бир къарт чобандай чёль косьтерип кетеджек».

«Истесенъиз бутюн койдешлеримизден сорап чыкъынъыз».

«Кюнлернинъ биринде арабаджы къарт, колхознынъ шеэр базарындаки тюкянына сют кетирип кельди».

«Даа яман беш-бетер болып къалды».

Постоянно совершающееся, традиционное, длящееся во времени действие выражается глаголами, которые передают отсутствие движения в пространстве: турмакъ, отурмакъ, ятмакъ, юрьмек.

Например:

«Ильки вакъытларда колхоздан, эр кунь деген киби, къолум-къомшу, таныш-билиш хастаханеге келип турдылар».

«Санадаки чалгъыджылар ве япаджакъларыны бильмейип, залдаки шаматагъа аджизликнен бакъып отура эди». (Здесь важен не факт, что зрители сидели, а факт, что они смотрели. Глагол «отурмакъ» выражает в данном случае скорее длительность действия).

«Аягъымны балагъымнынъ ичинден чыкъара яткъанда, тайдым». [7, 193]

«Институткъа кирмек ичюн имтиандан кечалмайып, шашмалап юрьгенде, район газетасына фотомухбир керек олгъаныны эшиттим».

Многократность действия передается с помощью аффикса -къала/-гъала/-келе/-геле происходящего от вспомогательного глагола къалмакъ, выражающего статичность, отсутствие пространственного перемещения.

Например:

«Ешиль отлар устюнде кок къоянлар чапкъалагъанлары корюльди».

«Къашкъачыкъ да оларнынъ этрафында секиреклеп чапкъалай».

Интересно, что аффикс –дыр/-дир/-тыр/-тир, выполняющий функции суффикса 3 лица, восходит к глаголу турмакъ, выражающему отсутствие движения. Таким образом, крымский татарин, говоря «о оджадыр» сообщает нам «он остается учителем».

Подтверждением развитого пространственного восприятия реальности в крымскотатарском языке можно считать наличие местного, исходного и направительного падежей. Куда? Где? Откуда? – эти вопросы долгое время определяли вектор мышления крымских татар.

Из вышесказанного следует вывод: пространственное восприятие по-прежнему довлеет над временным восприятием действительности. Лексические значения этих слов отходят на второй план, но влияют на мышление крымских татар.

Объяснять это явление можно по-разному. Вероятнее всего, пространственное восприятие действительности является следствием сильного влияния номадического прошлого крымских татар, когда пространство и движение являлись важнейшими понятиями в жизни человека и общества в целом.


Вывод

На примере языковых фактов мы продемонстрировали существование связи между языком и менталитетом крымскотатарского народа. Любой опыт, переживаемый многократно, нашел свое выражение в крымскотатарском языке. Справедливо, на наш взгляд, считать язык квинтэссенцией мудрости народа.

Проанализировав грамматический строй крымскотатарского языка, нам не остается ничего иного, как согласиться с утверждением, что «все… в языке «причинно», «естественно», «законно», «рационально». В языке нет никакого произвола». [1, 12]

Принимая тот или иной язык, человек не просто выбирает средство коммуникации. С лексикой и грамматикой языка человек принимает также мировосприятие и шкалу ценностей. Бесспорно, что общие принципы языка все же существуют, и они биологичны, т.е. являются врожденными. Вместе с тем крымскотатарский язык, как и многие другие, является хранителем истории крымскотатарского общества, его культуры, суммы его знаний. Язык действительно подобен искусству и является главной сокровищницей опыта предков. Отказываясь от родного языка, человек теряет не только средство речи. Он теряет нечто большое – частицу своей культуры, частицу себя, обедняя при этом свое мировосприятие.


Библиография


  1. Бодуэн-де-Куртенэ И.А. Несколько слов о сравнительной грамматике индоевропейских языков. – СПб., 1882

  2. Гаджиева. Н.З. О методах сравнительно-исторического анализа синтаксиса на материале тюркских языков // Вопросы языкознания, 1968, № 3

  3. Ганиев Ф.А. Современный татарский литературный язык: суффиксальное и фонетическое словообразование. – Казань, 2005

  4. Гумбольдт В. Избранные труды по языкознанию. – М., 1984

  5. Дмитриев Н. Строй турецкого языка. – Ленинград, 1939

  6. Исмайлов Х. Философия узбекского языка // Звезда Востока, 1996, № 3

  7. Меметов А., Мусаев К. Крымтатарский язык. – Симферополь, 2003

  8. Севортян Э.В. Аффиксы глаголообразования в азербайджанском языке. – М., 1962

  9. Серебрянников Б.А. Два этюда из истории тюркских народов. // Советская тюркология, 1978, № 1

  10. Серебрянников Б.А. Роль человеческого фактора в языке. Язык и мышление. – М., 1988

  11. Усеинов С.М. Кърымтатарджа-русча лугъат. – Симферополь. 2005

  12. Шаймерденова Н.Ж., Авакова Р.А. Язык и этнос. – Алматы, 2004

Автор: Миреев Максим Вадимович (Симферополь)

Источник: Turkolog.narod.ru








Скачать учебные материалы по крымско-татарскому языку:

  • Руководство для обучения крымско-татарскому языку
  • Крымскотатарские словари