Уронила красавица в речку казан, вырос город – прекрасней красавицы той. Здесь к намазу влечет сладкогласный азан, и к обедне зовет седовласый святой… Когда я спрашиваю своих иногородних знакомых о том, какие ассоциации вызывает у них слово «Казань», они обычно вспоминают Казанский университет, Казанский Кремль и Казанский вокзал. Еще говорят о том, что город, готовящийся  в августе будущего года перешагнуть тысячелетний рубеж, можно считать российским Стамбулом -  городом-сплавом востока и запада. А что такое «Казань» для меня, родившейся в этом городе и никуда не уезжавшей отсюда больше, чем на месяц летних отпусков? Что такое «Казань» - только лишь официальная история, только лишь моя собственная биография? Конечно, нет. Казань впитала в себя тысячи историй, тысячи улиц, тысячи сюжетов, тысячи лиц. Я попыталась построить свой ассоциативный ряд. Конечно, он субъективен. Но и – во многом – как мне кажется, общий для каждого казанца.

Захотелось попробовать новый, доселе неиспробованный мной жанр – и построить повествование в виде азбуки. Пока я еще сама не знаю, что из этого получится – но резвые мысли уже опережают скорость печати. Итак…

Буква «А». Для меня это – арабская вязь. Так писала моя бабушка, Магина ханум Чумарина-Абсалямова. Из раннего детства, из нелегких лет юношеских скитаний по всей России (семью раскулачили, дом отобрали, родителей сослали в Сибирь) привезла она в Казань это диковинное письмо. Незадолго до смерти, случайно отыскав эмигрировавших после революции родственников, переписывалась она с ними исключительно арабской вязью. Я не понимала ее письма (конечно, официально она использовала кириллицу), но оно завораживало меня. Бесконечно долго вглядывалась я в непонятные буквы, местами очень похожие друг на друга, местами  очень разные, и даже не старалась понять принципов написания – просто любовалась. Разглядывая бабушкины письма, я мысленно оказывалась где-то далеко на востоке – то ли в Багдаде, то ли в Бухаре.

А еще «а» - это азан. Когда звучит призыв к молитве, у меня по коже бегут мурашки. Мне снова мерещатся былые времена, красавцы шакирды, богатые базары. И вот я иду, одетая в удивительной красоты костюм (одной из любых книг моего детства были «Костюмы казанских татар» - не ручаюсь за точность названия – в снимающейся розовой обложке; очень мне нравилось робко рисовать - людей именно в этих одеждах), и слушаю этот протяжный голос, доносящийся со стороны мечети, и застываю на месте, заслушавшись, и, смущенная, ловлю на себе любопытные взгляды…

«Б» - это башня Сююмбеки. Помню, как нравились разномастные легенды о гордой царице – особенно та, в которой непокорная ханша отвергла ухаживания Грозного, который, решив покорить неприступную Сююмбике, за семь дней построил ей на диво семиярусную башню.  Холодил кровь финал - царица, не пожелав отдаться нелюбимому, бросилась с башни вниз.  Кто-то же, наоборот, рассказывал, что Грозному удалось-таки увезти строптивую красавицу в Москву… Эта версия, вроде бы, была более правдоподобной, но в нее верилось меньше – она не была красивой. Много позже я узнала, что уникальное сооружение, занесенное во всемирный реестр падающих башен, было построено гораздо позже взятия Казани войсками Грозного. А еще позже в Москве появился минианалог казанской достопримечательности – уменьшенная копия башни украшает там Казанский вокзал.

«В» - Волга. Главная водная артерия. Великий Волжский путь. Наверное, о Волге можно написать отдельную, свою азбуку - настолько она разная, важная, великая. Но сегодня речь не о ней – поэтому просто поклонимся ей низко-низко – как-никак, именно Волга стала колыбелью Казани (не в ее  ли воды был уронен легендарный казан?)
А еще «в» - это су анасы, водяная. Та самая, из сказки Тукая (ну и из народных сказок – само собой). Водяная крадет у деревенских девушек гребни и чешет ими свои зеленые мокрые космы. Не дай бог взять у нее гребень без спросу – догонит и не отпустит, покуда не затащит в свое озерное логово, выбраться откуда уже и не чаешь…

«Г» - это «Голубая шаль». «Голубая шаль» - один из тех компонентов, из которых  складывается понятие «национальной культуры». Написанная более 70 лет назад творческим тандемом Тинчурин-Сайдашев, она прочно вошли в анналы татарской классики наряду с «Шурале» Тукая и Яруллина и «Моабитской тетрадью» Джалиля. На «Голубую шаль» зал камаловского всегда полон -  пожилые люди приходят в очередной раз насладиться любимым сюжетом, молодежь – приобщиться к истокам. Правда, фабула пьесы незамысловата  – в небольшой татарской деревне дожидается любимого сирота Майсара, которую приметил в пятые жены старый развратник хазрат.  Хазрат добивается своего – отправив вернувшегося из города шахтера Булата  в казенный лес за убийство дяди Майсары (не долго думая, Булат зарезал дядю, обижавшего  любимую), он женится на сироте. Вынимая из-за пазухи голубую шаль, подарок Майсаре, так и оставшийся у несостоявшегося жениха, со слезами на глазах Булат вспоминает милую. В конце концов он решается на поджог дома хазрата. Возлюбленные воссоединяются, звучит развеселая плясовая, наступает эдакий хеппи-энд. Лично у меня вызывает большой вопрос гуманность  методов Булата в борьбе за любимую, но, видимо, ни дядя-конокрад, ни престарелый хазрат не заслуживают лучшей доли.  Булата поддерживают друзья-каторжане, мечтающие «построить новый мир». Противостояние  с зажиточным хазратом как с представителем враждебного класса (не стоит забывать, что действие происходит около столетия назад, а написана пьеса вскоре после окончания гражданской войны) подкрепляется идеологическими элементами, а не  только личной ненавистью. Так что все оправдано.
Возможно, сюжет и устарел, но как колоритно представлены в спектакле старотатарские нравы, каково великолепие костюмов и декораций! На «Голубую шаль» хочется приходить еще и еще.

«Д» - это дом Фукса. В 1805 году выпускник Геттингенского университета Фукс получил назначение в Казань. 29летний профессор естественной истории направился в казанский университет… 
Ректор Казанского университета, практикующий врач, натуралист-исследователь, историк, этнограф, выдающийся знаток истории Казанского края, коллекционер, собравший богатейшие коллекции  - нумизматическую, минералогическую, ботаническую, зоологическую,  обширную библиотеку, включавшую собрание старинных татарских и восточных рукописей, Карл Фукс заслуженно снискал любовь и уважение казанцев.
Круглая парадная лестница вела в дом, где сейчас в магазине «Садовод» (№56/8 по ул. Кирова) торгуют граблями и паклей. В этом доме бывали Лобачевский, Баратынский, Языков, Сперанский…
Здесь, откуда выселены жильцы, где обваливаются потолок и стены и не предвидится реконструкция, писала Александра Фукс стихи:
«Твой дом, как бы чертог священный:
К нему спешат, идут толпой
Болезнью тела изнуренны
И все болящие душой».
В середине позапрошлого века в доме Фуксов собирался цвет казанской интеллигенции. Читали стихи (Александра Андреевна Фукс слыла неплохой поэтессой), обсуждали последние новости, дискутировали на научные темы. Три комнаты в особняке занимала картинная галерея…
Сегодня узнать этот дом можно по грязной мемориальной доске, не очень-то уютно расположившейся со стороны улицы Камала, окруженной  попсовыми афишами  и объявлениями  о продаже «интимных игрушек»,  на трех языках  возвещающей (помимо татарского и русского, профессор упоминается и на родном, немецком языке)  о том, что когда-то и тут, а не в «Пирамиде», кипела жизнь.
Другая мемориальная доска напоминает о том, что в этом доме 7 сентября (по ст. стилю) 1833 года останавливался Александр Сергеевич Пушкин. Пушкин посетил Казань с трехдневным визитом по дороге в Оренбург, куда он ездил для сбора материала о пугачевском бунте, над историей которого он работал в то время.  Между прочим, пушкинские места в Казани можно пересчитать по пальцам, а Карл Фукс, с которым Пушкина познакомил Евгений Боратынский, не просто принял   поэта у себя в гостях, но и свел его с маститым старцем, купцом Крупенниковым, хорошо помнившем Пугачева, в плену которого ему довелось побывать. В своей «Истории Пугачевского бунта» Пушкин упоминает Фукса как «человека столь же ученого, как и любезного и снисходительного», которому он «обязан многими любопытными известиями касательно эпохи и страны, здесь описанных».
Выживет ли этот легендарный дом? Увы, ответа на этот вопрос нет…

«Е» - Елабуга. Конечно, Елабуга – вовсе не Казань. Но в то же время…Именно прогуливаясь по улицам Старого города в Елабуге, легко представляешь себе Казань позапрошлого века – слава богу, волна повальной реконструкции туда  еще не докатилась, и деревянными постройки поза-, а то и позапозапрошлых столетий в Елабуге застроено полгорода. Здесь интересны не только музей Дуровой или Шишкина – историческую ценность в Елабуге представляет каждый двор. А как удивительно хорошо здесь осенью! – пронзительно тихо, спокойно и неповторимо красиво – старый город, утопающий в сгорающей листве. В Елабугу хочется бежать от столичной суеты, прятаться где-нибудь на берегу Камы, взбираться на Чертово городище и беспричинно плакать – от внезапного осознания тех глубинных вещей, о которых никогда не хватает времени задуматься в мегаполисе.

«Ж» - это железнодорожный вокзал. Тот самый, с которого так сладко уезжать иногда в отпуск, в далекие – или близкие – неизведанные края, и куда обязательно возвращаешься – с разными чувствами, одно из которых всегда неизменно – радость от возвращения домой. Как бы ни было хорошо там, за горизонтом, дома все-таки лучше. И когда ты подъезжаешь к городу, и видишь за окном кремлевские башни, и слышишь до боли знакомые звуки Сайдашева, сердце непроизвольно сжимается. А когда поезд останавливается, и ты ступаешь на перрон, и после, пройдя несколько метров, упираешься взором в мозаику на привокзальной стене – ту самую, на которой  - чуть задумчивая девушка в национальном головном уборе, понимаешь, что ты в безопасности. Ты – дома.

«З» - это змей Зилант, по легенде охранявший подступы к городу. Жил он на горе, забредать на которую без дела не рекомендовалось – нежданных гостей Змей мог запросто проглотить или окатить огненным душем из собственной глотки. Впрочем, своих он не трогал – в дореволюционное время Зилант красовался на казанском гербе,  а знаменитая гора и расположенный на ней монастырь до сих пор носят имя легендарного змея.
А еще «з» - это Закабанье. Жалко, что сюда не водят туристов  - по-моему, именно здесь сильнее всего сохранился дух старины. А озеро Кабан, на дне которого, по легенде, до сих пор хранятся несметные ханские богатства, в спешке сброшенные туда при осаде Казани, нынче  совсем не судоходно. И уж тем более не пригодно для купания. О чем, кажется, вовсе не подозревают окрестные мальчишки, отважно сигающие в озеро с каменного парапета -  ни дать ни взять за ханскими сокровищами! Закабанье – край множества мечетей и старых-старых домиков. Как известно, большинство построек позапрошлого века в Казани снесли – 10 лет здесь действовала программа ликвидации ветхого жилья, благодаря которой тысячи бывших «трущобников» стали обладателями  новеньких квартир, но казанский центр безвозвратно утратил уникальные памятники архитектуры. В Закабанье они еще сохранились. Именно здесь, на мой взгляд, лучше всего совершать неспешные прогулки вдали от цивилизации, периодически сопровождаемые удивительной красоты протяжным пением муэдзина.

«И» - ичиги. Об ичигах я мечтаю с детства  - и до сих пор мечта все никак не может осуществиться. Виденные в витрине ИЗО музея и в уже упомянутой книге про национальный костюм, они грезились мне еще в детских снах. Так хотелось щегольнуть перед подружками необычной обувкой – увы, все никак не найдется подходящий удобный размер. Всякий раз, когда я разглядываю модные страницы  глянцевых журналов, прихожу к мысли, что наши, татарстанские сапожки, легко могут составить конкуренцию  обуви известных дизайнерских марок.

«К» - калфак. Мечта о калфаке имела те же корни, что и мечта об ичигах  - с одной лишь разницей: ее удалось удовлетворить. Во время прошлого конгресса татар мне удалось обзавестись потрясающей красоты калфаком ручной работы, выступить в  нем на парочке вечеров – и спрятать до лучших времен.
Еще «к» - это катлама. Катламу пекла моя бабушка. Этим словом она называла замысловато закрученный «хворост», печенный в масле (насколько я знаю, «катламой» еще называют рулет). На каждый праздник катлама отправлялась к тому или иному юбиляру – у бабули было бесчисленное множество знакомых, поздравить которых она спешила от всего сердца – и напекала им целые ящики хрустящего лакомства.
«К» - это и курага. Все детство бабушка кормила меня распаренной в кипятке курагой – непременно по шесть штучек в день – именно столько, считала она, нужно для сердца. За курагой мы ходили на базар – бабушка, проведя много лет в Средней Азии, великолепно говорила на узбекском языке. Провести ее и подсунуть «моченую» курагу было не возможно. А продавцы, услышав родную речь, неизменно делали покупательнице-полиглотке скидки. Вообще, базар таил в себе невероятное множество сокровищ – здесь были и всевозможные фрукты, и диковинные пряности: они отправлялись в казан, в котором варился плов - годы в Средней Азии не прошли для бабули бесследно.

«Л» - Ленин. Призрак вождя мирового пролетариата еще жив в Казанском университете, до сих пор носящим его имя, на площади Свободы, в одноименном садике…Я же «сталкивалась» с ним все детство – и «сталкиваюсь» до сих пор – гипсовые бюсты Ленина и Кирова обосновались, почему-то, в соседнем с моим домом дворе: рядом с клумбами, лавочками для отдыха, и веревками для просушки белья. «Я себя под Лениным чищу», так когда-то озаглавил свою работу один казанский фотограф, запечатлевший в конце прошлого века этот удивительный двор.

«М» - это мечети. Их в Казани много – хотя, конечно, наш город не назовешь городом тысячи минаретов – так, как говорят о Стамбуле или Каире. Было время, когда все минареты молчали, было – когда призыв к молитве раздавался лишь с одной из них (имам работал на свой страх и риск - тогда, когда в городе были запрещены все громкие звуки, от колокольного звона до фабричных гудков; раздобыв где-то соответствующее постановление, он обнаружил, что азан в «черном» списке не значится). Нынче мечетей становится все больше – хочется верить, что и духовность будет расти.

«Н» - Национальный музей. В Национальном музее я впервые оказалась еще до пожара. Долгое время воспитательница в детском саду обещала вывести нас, малышей, на экскурсию в музей, обещая показать кости мамонта. Желание поглядеть на диковинные кости оказалось очень сильным – в один из выходных я решила не дожидаться обещанного централизованного похода, и отправилась в музей с родителями – удовлетворять непомерное  любопытство. Помимо вожделенных костей в музее обнаружился старый автомобиль, чучела зверей и ручка из дедушкиного архива – вот, пожалуй, и все, что я помню с того первого детского похода. Не помню, то ли воспитательница забыла про мамонта, то ли случился пожар, то ли я уже пошла в школу, - факт тот, что в следующий раз в этом музее я оказалась лет через десять после той вылазки. Тогда здание Национального музея еще не отреставрировали, и вход распологался со стороны улицы Профсоюзной. Чучела и кости там тоже были – а вот ни автомобиля, ни дедушкиной ручки больше наблюдать не пришлось. Теперь я бываю там часто – практически на каждой выставке и на многих мероприятиях. А больше всего мне нравится«за кулисами» музейной экспозиции – там, где идет работа – например, в отделе археологии. Когда видишь, как бережно обрабатывается и изучается каждый кусочек керамики, найденный в раскопе (а их там сотни!), восхищаешься и немножко завидуешь – умеют же люди чувствовать…

«О» - озера. Вокруг Казани их много – Глубокое, Лебяжье. Конечно, сейчас экология там подпорчена – но как прекрасна песня на стихи Сибгата Хакима «Лебяжье озеро»! Когда-то мои дедушка с бабушкой, и их маленькие дети – мой папа Булат и тетя Ляля - снимали на Лебяжьем дачу. Семья Хакимовых жила рядом (они дружили семьями) – в домашнем архиве сохранились совместные фотографии тех времен.
А самые, на мой взгляд, красивые местные озера – это плеяда никогда не замерзающих  карстовых Голубых озер. Удивительно, что температура воды здесь одинакова в любое время года  и не превышает 8 градусов по Цельсию!  Тем не менее, отбоя от желающих окунуться в бодрящую водицу нет ни летом (что вполне естественно), ни зимой (что более экзотично). Отчетливо помню свое первое купание в Голубом озере  - мы со студенческой компанией отдыхали в институтском лагере в Крутушке, и наш спортивный тренер повел нас к воде. Многие из нас – в том числе и я – до тех пор никогда не бывали там. Мы буквально замерли от восторга, склонившись над прозрачной озерной водой – и оцепенели от холода, дотронувшись до воды. Слава богу, тренер предостерег нас от ныряния – рассказал, что купаться нужно не долго, лишь окунуться (желательно – с головой!) и вылезти – иначе рискуешь сердцем. Мы окунулись: вода бодрила – и дарила невиданный доселе адреналин.

«П» - перемяч. Перемячи – тоже воспоминание из детства, то же бабушкино тесто и скалка…И я – маленькая – верчусь рядом, «помогаю». Перемячи в семье любили все, их пекли часто – но они не приедались. Тетя Ляля называла из «пяриками». Так она называет их до сих пор.
«П»  - это и пирамида. Когда-то мне хотелось стать египтологом и изучать самые древние земные строения. Два визита в страну Ра укрепили это желание. Я зачитывалась историями про Шампольона и Картера, великих исследователей Египта, и грезила поступлением в Институт Азии и Африки…Тем временем в Казани появилась своя Пирамида – правда, в отличии от египетских – желтых, теплых, притягательных, она  - холодная. Казанская пирамида совсем не греет – но в ней хорошо слушаются концерты.

Буква «Р» - это «Рубин», подсказывает мне младший братишка Тимур. Мой одиннадцатилетний Тимур – настоящий футбольный фанат. Про футбол он знает буквально все – все истории всех чемпионатов, все мировые рейтинги, все перемещения игроков (в любой команде мира!) Его познания в этой области практически безграничны, они ежедневно пополняются «Советским спортом» и подкрепляются записями в специальном блокноте-энциклопеции – на всякий случай. Зная и уважая ведущие команды Европы и Америки, мой Тимур все-таки – истинный патриот. Самая любимая команда у него – казанский «Рубин». Каждый день рассказывает он мне «рубиновые» новости, а в день, когда команда играет в Казани, мы вместе отправляемся на стадион. Вместе с младшим братом я кричу: «Рубин – чемпион!», «поднимаю волну» и дую в дудку. Это весело – но только тогда, когда наши забивают. В противном случае – обидно до слез.

«С» - это свечное царство, парафиновое государство. Гуляя по моему любимому Закабанью, можно добрести до старейшего казанского завода.  Свечному заводу братьев Крестовниковых – 150. Нынче это преуспевающий химкомбинат «Нэфис»– знаменитые «Капли Sorti» делают именно здесь.  На подступах к свечному, старейшем заводском цеху, чувствуется аромат сказки про Щелкунчика, и кажется, что где-то поблизости притаился  Мышиный король, любитель полакомиться свечами.
Здесь есть оборудование, сохранившееся с середины позапрошлого века – это и плетельная установка (когда-то пряжу для фитилей плели здесь же, вручную, а сами свечи изготовлялись из сала), и дубовый водовод, и  до сих пор работающий английский чугунный станок (появившийся на заводе в день основания)!  А за огромный антикварный стол, перетянутый зеленым сукном (говорят, он принадлежал еще братьям-основателям завода)  коллекционеры сулят  кругленькую сумму.

«Т» - меня как магнитом тянет на Татарское кладбище.  Вообще-то, кладбище – не самое популярное место для прогулок. Да и расположено оно далековато от центра, на окраине бывшей Старотатарской слободы. Зато нигде больше не встретишь Историю в таком «концентрированном» виде – ведь именно здесь нашли свой последний приют практически все выдающиеся татарстанские деятели. На какую аллею не свернешь, все идешь и удивляешься – что ни надгробная плита, все знакомое имя. Здесь покоятся Сайдашев и Тукай, овеянные романтическим флером артисты первой труппы татарского театра, писатели, чьи книги стоят в каждом казанском доме, художники, чьи полотна красуются в Государственном ИЗОмузее, политики, герои войны.
У кладбищенских ворот словно замерла скорбящая женщина – бронзовая скульптура безутешной матери стала символом  Татарского кладбища. Однако женщина не плачет – по татарской традиции горе нужно носить в себе. Вдоль центральной аллеи рядком сидят удивительно аккуратные бабушки в белых платочках и дедули с седыми остроконечными бородками, так не похожие на традиционных попрошаек. Им нужно раздать садаха – милостыню, пару монет, за которую вас смущенно поблагодарят и прочитают намаз – на смеси всех тюркских языков. В детстве я верила, что на кладбище живет шайтан, и немножко побаивалась его появления. От шайтана меня спасал молитвенник, невесть откуда взявшийся в советской действительности – пожелтевшие страницы были исписаны непонятной арабской вязью, зашиты в полотняный футляр и заботливо положенные бабушкой под подушку. На кладбище я подолгу всматривалась в бронзовый барельеф моего деда – Абдурахмана Абсалямова, никогда не виденного живьем, и пыталась найти семейное сходство. Находила.

«У» - Казанский университет. В этом году университету – 200. КГУ до сих пор носит имя вышеупомянутого Владимира Ильича (как известно, вождя мирового пролетариата отчислили с первого курса учебы за участие в революционной сходке), а у входа в «универ» высится бронзовый Ульянов в образе мятежного студента. За его спиной полукругом изогнулась знаменитая «сковородка»,  излюбленное место встреч казанских студентов. А знаменитая поэма Евгения Евтушенко «Казанский университет» стала своеобразным местным Гаудамусом.
Мне не довелось учиться в КГУ – зато с большим теплом вспоминаю я тамошний актовый зал – и директора университетского музея Стеллу Писареву, предоставившею этот зал для моего творческого вечера. Как волнительно было выступать перед взыскательной аудиторией этого зала, практически наполненного до отказа – и как приятно было слышать аплодисменты и теплые слова.

«Ф» - это фабрика «Заря». Та, на которой конфеты и печенье. В институтском дворе (мои родители работали в КФЭИ, я часто бывала в детстве у них на работе; позже я сама окончила этот институт) всегда пахло сладеньким – как-никак, фабрика – под боком. Когда я была совсем маленькой, и с конфетами, столь любимыми мной, в стране была напряженка, мы ходили в гости к нашей родственнице по маминой линии – она работала на «Заре», и конфеты у нее откуда-то были. А еще она дарила мне фантики от «Мишки косолапого» (самих конфет не было ни в продаже, ни у нее)  - и это было весьма ценным – по детской иерархии – подарком. Когда на «Заре» появился фирменный магазин, мой братишка Тимур еще ездил в коляске – и мы с мамой, выгуливая малыша, частенько захаживали за «сладеньким». А «заревские» торты, несмотря на обилие всевозможной выпечки, до сих пор для меня – самые вкусные.

«Х» - храм всех религий. Казанца Ильдара Ханова многие считают чудаком – еще бы, на свои деньги он который год строит в городском пригороде храм всех религий! В одном здании объединил Ильдар-абы и мечеть, и церковь, и буддийскую пагоду, и синагогу. По мнению Ханова, известного целителя и общественного деятеля, все мировые религии равноедины и равновелики. А потому нет смысла их разделять  и вести религиозные споры: бог - внутри каждого из нас. Здорово, что храм виден из окон поездов, подходящих к Казани – то-то удивляются гости города, завидев его впервые!

«Ц» - это церкви. И православные, и старообрядческие. В Казани они мирно соседствуют с мечетями – и тем самым создают неповторимый колорит города. Я не знаю точно, сколько их в Казани – да это и не важно. Важно другое – сюда тянется народ. И не просто потому, что быть верующим вдруг стало модно – а потому, что действительно появилась тяга. А, значит, мир выстоит.

«Ч» - это чак-чак. Фирменным блюдом с замысловатым названием  в Казани встречают гостей. Интересно, что если подойти к вопросу формально, то чак-чак – это всего лишь кусочки пресного теста, погруженные в обильное  количество меда. Только для  казанцев чак-чак – не просто традиционное блюдо татарской кухни, наряду с балишем, эчпочмаком, бекеном и катламой. Чак-чак – это символ гостеприимства и дружелюбия! (недаром им вместо хлеба-соли угощают дорогих гостей).
Чак-чак обязательно украшает праздничный стол. И просто так – в будние дни – не грех испить чайку (по местной традиции – в пиале) с душистым чак-чаком. Помнится, в детстве, когда я заворожено наблюдала, как бабуля шаманила на кухне, кроша большим ножом чак-чаково тесто, мне слышалось, будто это нож стучит по столу – чак, чак…Бабушка смеялась – мол, верно, оттого и носит чак-чак свое звучное имя.

«Ш» - это сказочный Шурале. Шурале  похож на лешего. Он живет в лесу и готов защекотать каждого, кто посмеет вторгнуться в его владенья. Но если на пути Шурале попадается  бесстрашный Батыр, то тут не сдобровать самому лесному проказнику. Батыр может взять и прищемить шаловливые пальцы негласного хозяина леса, попросив его помочь Батыру-дровосеку справиться с непослушным бревном. Шурале – не просто мифологический персонаж - одноименная поэма  Габдуллы Тукая уже сто лет как стала классикой, а балет Фарида Яруллина «Шурале» давным-давно не сходит с подмостков Казанского оперного.
Еще «ш» - это Шаляпин. Великий бас родился в Казани, в Суконной слободе – не в самом богатом районе. Вот удивительно - мальчишкой он бегал в местный театр послушать оперу (впрочем, ребенку было не так-то просто добыть денег на билет, так что юному Феде в основном приходилось довольствоваться выступлениями ярмарочных балаганщиков), а теперь в Казанском театре оперы и балета ежегодно проводится международный Шаляпинский фестиваль, на который съезжаются лучшие оперные исполнители и дирижеры.
«Ш» - это и шайтан, которого я боялась в детстве, и шамаиль – который висел у бабушки на стене.

«Щ» и «Э» - это улица Щапова и расположенный на ней сад Эрмитаж. В этом саду и прошло мое детство – наш двор на улице Маяковского окнами прямо выходит в сад. Говорят, до революции там был городской парк. С оркестром, с увеселительной программой. Сейчас это трудно себе представить.  Как трудно представить  и то,  что еще десять лет назад здесь на каждой аллее стояли лавочки, а в центре сада вовсю бил фонтан в виде веселого слоненка. Вечерами «у слона» и на лавках собирались картежники.
Нынче лавочек не осталось вообще, а слоненка раскурочили – о его былом существовании напоминает лишь грубо торчащий из земли металлический каркас. Еще в парке был овраг – бабушка говорила мне, что там живут змеи и черепахи. Было страшновато. Был и такой случай -  как-то мы с подружкой-соседкой во время весеннего «паводка» спустились в овраг – и решили измерить глубину растаявшего снега, свесившись с почти горизонтального дерева над образовавшейся лужей – и опустив в нее палку. В итоге равновесия я не удержала. И угодила в лужу с головой. Позже оказалось, что воды в овраге было с мой десятилетний рост. Мокрая насквозь, я пошла переодеваться к соседке – боялась показываться дома на глаза…Сейчас в этом овраге строят элитный дом.

«Ю» - это юность. Юность древнего города, как говорят о Казани. Дай бог, чтобы она длилась как можно дольше! Еще «ю» - это юлдыз, звезда. Казань – это юлдыз. Пусть она сияет все ярче и ярче!

«Я» - ярмарочная площадь. Именно здесь через год раскинутся шатры, встречающие гостей со всего мира – Казани – тысяча лет. Яна гасыр белен сине, Казан!